Вот эта синяя тетрадь
С моими детскими стихами...
Ахматова
Красноярский литературный лицей, 11 класс
Стучит по окнам запотелым,
Как нарисован, неживой,
Тяжёлым выдуманным телом,
Но не пугает нас с тобой,
Всё громче завывает ветер —
Как будто призывает вождь,
Бьёт в барабаны: дети! дети! —
Далёкий деревянный дождь.
Красноярский литературный лицей, 11 класс
Дорога меня утомила,
Но нужно вперёд идти.
Я взял перо и чернила,
Чтоб правду до всех довести.
И путь мой — выбран недаром.
Мне Пушкин его освятил,
Чтоб мог я напомнить хазарам,
Как князь им Олег отомстил!
лицей №2, 4 класс
Давным-давно, когда рыцари были бессмертными, жил жадный рыцарь.
Он спасал людей, а потом говорил: «А где награда?» И все люди давали ему деньги и то, что у них было.
Однажды рыцарь прогуливался по парку и вдруг увидел денежку. У рыцаря аж глаз заблестел; оглянувшись по сторонам, он схватил монетку.
Вдруг ему захотелось спать. Во сне он увидел, что в космосе висит гигантская Денежка. «Ты зачем просишь у людей награду всякий раз, как совершишь подвиг? — заговорила Денежка.— Ты и так богат — богаче всех, а ещё просишь у бедных людей их последние деньги! Даю тебе шанс измениться. Если до полуночи ты не раздашь людям их вещи и деньги, то будет тебе наказание».
Проснувшись, рыцарь схватил найденную монетку и вернулся в свой зáмок. Там он собрал все свои богатства в огромный сундук, обнял его и со словами: «Моя прелесть»,— поместил в золотой сейф, который закрыл золотым ключом.
Наступила полночь. Пришла Денежка и сказала рыцарю: «Ты не послушался меня! За это будет тебе наказание! Отныне все рыцари станут смертными, а тебя я отправлю в будущее — в музее будешь стоять».
И отправила его в будущее.
С тех пор рыцари стали щедрыми и смертными.
гимназия № 10, 8 класс
Жил-был в далёкой Африке негритёнок, и звали его Монта. Был он послушным мальчиком — помогал папе на охоте, маме по дому, с братиком со своим играл каждый день, а в свободное время лазил по пальмам и резвился под палящим солнцем со своими друзьями.
Так медленно шли его дни.
Но вот пришло время праздновать волшебный праздник — Новый год. Вся Африка готовилась к нему: обезьянки украшали цветочными гирляндами высокие пальмы и баобабы, а также шеи жирафов, попугаи весело распевали песни, негритянское племя готовило разные вкусности. Подошла к Монте его мама и спросила:
— Сынок, что ты хочешь себе в подарок? Может быть, новую одежду из красивой шкуры? Или костяное копьё, как у папы? Может быть, ты бы хотел завести своего собственного говорящего попугая?
— Спасибо, мамочка, но лучше оставь шкуру себе, копьё новенькое прибереги для папы, а попугайчика подари моему брату.
— А что же тогда подарить тебе? — удивилась мама.
— Помнишь, к нам приезжал путешественник? Рассказывал он чудные истории о Северном полюсе. Теперь я хочу лишь увидеть настоящий снег. Такой белый и холодный...— вздыхая, сказал Монта.
Мама кивнула ему и молча отошла. Она очень расстроилась, так как не могла даже представить, где взять снег в жаркой Африке.
Но услышал просьбу мальчика наш русский краснощёкий Дедушка Мороз.
— Эй, тучки хмурые, тучки пухлые, отправляйтесь-ка вы в далёкую Африку и принесите туда снега для негритёнка Монты!
В Новый год должны сбываться все заветные желания хороших мальчиков.
Послушались тучки и поплыли тихонечко к негритёнку в гости. Одна тучка растерялась и высыпала весь свой снег на Казахстан, другая случайно улетела в Азию и удивила там китайцев, а третья продолжила путь в Африку. Совсем скоро она почувствовала ужасную усталость и стала терять по дороге снежинки. Становилось всё жарче, тучка волновалась...
А тем временем празднование Нового года приближалось, всё негритянское племя собралось у большого костра. Монта ждал свой снег и продолжал верить, что он придёт, но снега всё не было и не было. Вот уже начинал вождь бить в барабан двенадцать ударов...
— Эх, нет, не бывает в Африке снега. Значит, я никогда его не увижу? — вновь вздохнул негритёнок.
И тут подоспела последняя тучка и уронила в ладошки Монты последние свои три снежинки. От прикосновения они не растаяли, так как были на самом деле волшебными.
— Белый и холодный снег, как мне когда-то и рассказывал гостивший у нас путешественник!
Мальчик успел показать снег всему племени и зверям, а после волшебство испарилось. Все стали петь и танцевать около костра, а радостнее всех выплясывал Монта.
лицей № 2, 10 класс
В этом году мне посчастливилось принять участие в одном конкурсе. Честно говоря, я не очень охотно согласилась писать эссе на одну из предложенных тем. На выходные у меня были совершенно другие планы, абсолютно не хотелось думать над тем, что бы такое гениальное написать. Но прошла суббота, подходило к концу воскресенье. А мне так не хотелось что-либо делать. И вот я написала, дабы просто сдать и не мучиться. Вскоре от меня отстали, и я даже не думала, что займу какое-нибудь приличное место. Конкурс этот проводится не первый год, говорят, что в жюри его входят очень серьёзные люди, и отбор очень жёсткий. В общем, с моим злополучным текстом у меня не было никаких шансов.
Но, как назло, перед началом каникул мне объявили, что я и моя одноклассница стали финалистами этого конкурса. Первый вопрос в голове: «Ка-а-а-ак?!» А потом уже у меня вовсе испортилось настроение. В качестве приза предлагалось поехать на базу отдыха и послушать лекции умных людей. Это означало потратить три дня своих долгожданных каникул, по сути, на ту же самую учёбу!
«Не-е-ет уж, не поеду»,— подумала я. Но как только я направилась к выходу из школы, меня перехватили учителя и со строгой укоризной сказали: «Надо ехать. Ты даже не представляешь, от чего хочешь отказаться...» Мне назвали столько плюсов этой поездки, говорили, как это полезно — послушать лекции, что это уникальный шанс познакомиться с новыми людьми. Мне не оставили выбора, пришлось смириться. Я в ужасе ожидала: что же мне предстояло вытерпеть?
Всё было не так уж плохо, но сказать, что я провела время с пользой для себя, тоже нельзя. Все три дня мы упорно обсуждали слово «выбор», которое я теперь ненавижу. По два часа на протяжении всех трёх дней мы говорили о критериях выбора, о том, что с ним делать. Зачем? Я так и не поняла.
Был у нас руководитель. Человек высокого роста, с широкими плечами, кудрявый весёлый дяденька. Он так и не представился за всё время, так что имени я его даже не знаю. Этот человек проповедовал нам какую-то свою философию жизни. Он упорно доказывал нам, что всё есть всё. Стул есть я, а я есть стул. В общем, я даже почти поверила, так как уж больно много он приводил аргументов.
Также он заявил нам, что во всём есть плюсы, минусов нет вообще. Ему задавали вопросы о смерти, о разводе, о потере друга, но он говорил так убедительно, что ощущение бесконечного оптимизма преследовало нас все три дня. Он часто разговаривал со своим «пузом». Зачем? Этого тоже так никто и не понял, а он не захотел объяснять.
Но самое главное, что я теперь буду помнить всю жизнь,— это его фразу, ставшую крылатой среди моего окружения. «В мире есть только два вида вещей, ценностей и мыслей: няшность и бабуйня. Всё, что не есть няшность, есть бабуйня. И наоборот»,— сказал наш сэнсэй. И до чего верной истиной нам всем показались его слова!
Было ещё много весёлых моментов, которые до сих пор остались в моей памяти. Например, я познакомилась с очень позитивными и весёлыми людьми. Однажды в нашей комнате на шкаф, высота которого была нешуточной, залез один мальчик. Он сидел там до тех пор, пока мы не заметили его и не выгнали, а он взял и спрыгнул как ни в чём не бывало! Я бы ногу, наверное, сломала! А ему ничего, как будто прыгать со шкафов для него — обычное дело.
А лекции тем временем продолжались. Помню, как мы ужаснулись, когда прочитали в программке их названия. Например: «Апробация новых знаний. Опыты на кроликах».
Из всего разнообразия успокаивали и утешали душу только слова «завтрак», «обед», «полдник», «ужин». Первый вопрос, который был задан нашему сэнсэю: «Когда нас уже покормят?» Одна девочка вообще заявила, что еда — это её единственный лучший друг, который никогда не предаст, не осудит, парня не уведёт...
Но на лекциях я, откровенно говоря, засыпала, они были слишком скучные. Мы всё так же обсуждали понятие «выбор», зелёные, красные уровни сознания человека. В это время я думала про себя: «Женщина, ты о чём вообще говоришь? Я и без этих знаний прекрасно живу! Зачем мне это?!»
Смысл этой поездки?
Красноярский литературный лицей, 11 класс
Однажды вы будете гулять по парку, проходить мимо киосков, бежать по главной городской площади, опаздывая на встречу. Однажды, в такой мирный сентябрьский день, Земля потеряет своё притяжение, и люди начнут падать в небо.
И ты будешь падать в небо. Вниз головой, сначала спасая свою макушку руками от веток деревьев, потом расставив руки как крылья, удивлённо рассматривая носки своих ног, которые впервые оказались выше головы. Смотреть на землю с высоты птичьего полёта.
Ты будешь смотреть на перевёрнутый с ног на голову мир.
Ты с усилием поднимаешь голову и смотришь на деревья, которые держатся только благодаря корням. Но это только пока. Потом и леса будут падать вершинами вниз.
Реки освобождаются от берегов, и теперь ты летишь под дождём. Мимо тебя пролетают зубастые рыбы из чёрных глубин, лесные животные. Где-то вдали ты видишь двух рыдающих женщин, держащихся за руки. Медленно-медленно до тебя долетает лягушка, цепляется за твою ногу и, оттолкнувшись, летит куда-то на восток. Ты до нитки промок от речного дождя.
Внезапно над тобой и над всем, что составляет тебе компанию при полёте, появляется тень. Ревущий кит, огромный, как пятиэтажный дом, как раз проносится между тобой и рыдающими женщинами. Воздушное пространство затягивает вас, и вы летите в небо ещё быстрее.
Мир под ногами становится всё меньше. Начинают лететь деревья, ты даже не думаешь хвататься за них. Зато за сосну уцепился когтями ни живой ни мёртвый от страха лев, он как раз промчался от тебя в десяти метрах.
У тебя одежда мокрая, а небо впереди холодное.
Ты всегда желал узнать, как выглядят облака, попробовать их на вкус, такие золотистые и красные под лучами солнца и почти чёрные перед грозой. Они тошнотворно сырые. Попадая в облака, становится кошмарно промозгло.
Ты уже почти ничего не чувствуешь, не шевелишься, на твоей одежде тоненькая корка льда. Земля, на которой ты жил, которая всю жизнь казалась великой, а последние несколько часов — ничтожной, уже совсем распалась. Вдали ты видишь красные звёзды магмы. Мимо тебя пролетают огромные чёрные камни. Уже не любопытно и не страшно, к распаду земной оболочки удивление уже кончилось.
Наконец перед тобой появляется открытый космос. Галактики, созвездия — и чёрная пустота, что разделяет всё живое и мёртвое, огромное и микроскопическое. Только в этот миг ты испускаешь дух. Ты видел свою планету с недосягаемой высоты, мимо тебя пролетали те существа, которых бы никогда не увидел при жизни. Последним ты узрел космос и обломки грандиозной планеты.
Ты упал в небо.
Пакеты стали частью нашей жизни. Это они, гонимые ветром, провожают вас до автобусной остановки. Это они, как друзья детства, тоскливо летают под вашими окнами, словно говоря: «Ну когда же ты выйдешь погулять?» Когда вы возвращаетесь с работы и вокруг так темно, что хоть глаз выколи, вы видите, как ветер играется лохмотьями целлофанового пакета на ветке — это он приветствует вас.
Когда я только переехала в Красноярск, пакеты приводили меня в ужас. Привыкшая к листьям и инею на деревьях, я не могла спокойно воспринимать тот факт, что в большом городе их заменили старые, никому не нужные пакеты. Я вздрагивала, когда кусок целлофана с нежным шуршанием проскальзывал рядом со мной. Меня удручала стайка летучих пакетов, направляющихся к пруду рядом с домом.
А теперь мне от всего этого только смешно. Пакеты, шины, банки и бутылки смотрятся в городе так же гармонично, как и крысы в канализациях, голуби на площадях. А главное — горожанам, похоже, нравятся.
...Дедушка подмигивает своему внуку, держа раскрытый пакет против ветра. Мальчик смеётся и чего-то требует. Вдруг дедушка отпускает пакет, и он взлетает выше всех крыш. Малыш смеётся и бежит за своей летучей игрушкой, которую, к ужасу, ветер уносит за высокую бетонную стену завода. Мальчик расстраивается, но у дедушки есть ещё пакет...
Красноярский литературный лицей, 11 класс
...Тригонометрия, «любимая» страстно большинством школьников, медленно выворачивала голову наизнанку. Кругляшки тут, понимаешь, какие-то, циферки, градусики, дробки — ух! Хоть и говорил Ломоносов: дескать, «математику хотя бы за то любить нужно, что она ум в порядок приводит»,— но... как же она порой расшатывает обыкновенное, здоровое человеческое сознание! Выйдешь с экзамена, моргнёшь — в темноте плюсы с минусами перед глазами вертятся; идёшь потом домой, пошатываясь и людей пугая.
Захлопнул я учебник. Правое и левое полушария мозга заскрежетали, как столкнувшиеся куски арматуры. Сижу, зачумлённый, посреди холодного грязно-зелёного школьного коридора. Урока у меня нет, на следующем будет контрольная, так что прерывать напряжённую умственную работу не следовало бы. Тем не менее, разговор на соседней лавочке всё-таки вызывает моё любопытство. Оборачиваюсь, и — ба! Классный руководитель физико-математического класса, высокая коротковолосая женщина, облачённая во взъерошенную шаль и футлярную юбку, отчитывает не кого иного, как самого Забубенько, которого грех не знать, если проводишь большую часть жизни в школе. В роли ученика товарищ Забубенько, прямо скажем, не ахти какой. Вот и сейчас учительница сурово сжимает губы, листая классный журнал.
— Тамара Фёдоровна, ну я ж вам ещё полгода назад, после контрольной по функциям, сказал, что я гуманитарий,— говорит ученик.
— Оно и видно,— в зрачках классного руководителя сверкнул сарказм.
— На физмат пошёл случайно, просто вот... родители... да, батя хотел, чтобы я хоть немного подтянул точные науки.
— «Батины» желания, Забубенько, конечно, веская причина... Ты вот скажи мне лучше, гуманитарий,— Тамара Фёдоровна тычет длинным пальцем в журнал,— по истории-то у тебя отчего тройка?
Школьник всплёскивает руками:
— Ну очевидно же, Тамара Фёдоровна! В ней, в истории-то, одни же цифры, цифры, цифры... Даты сражений, периоды правления царей-королей — это же всё цифры! А я ведь гуманитарий, не дружу я с цифрами. Да и где их все запомнить? Вы вот помните годы жизни царя... царя... Владимира Мономаха?
— Мономах не был царём.
Забубенько радостно откидывается на стуле.
— Ну вот видите, как там всё сложно! А императоры, начиная с Рюрика,— они тоже ведь все «пронумерованы»: Василий Первый, Василий Второй, Василий Третий... А Василий Десятый чего стоит! А? Ух какой правитель был!.. Да там сам чёрт с ними голову сломит! А я ж гуманитарий.
Где-то в глубине коридора нервно хлопают двери.
— Ну хорошо. А с обществознанием что?
— А что там?
— Три, с натяжкой...
— А, так там, там экономика у нас сейчас идёт, представляете?
— Нет, не представляю.
— Ну, там цифры всякие: графики рыночных цен, которые то повышаются, то понижаются; законы спроса и предложения... Мрак, одним словом!.. А я ж гуманитарий.
— Смотри-ка, Забубенько, какое открытие,— учительница указывает на тройку по русскому языку.
— Оправданно, Тамара Фёдоровна. Вы вот видели, чего от нас требуют на этом русском? Учим, дескать, правила и применяем их на практике — и никакого произвола! И каждый раз, как не поставишь где-нибудь запятую, Анна Степановна утверждает, что «лингвистическая логика требует выделять с двух сторон обособленные обстоятельства, выраженные деепричастными оборотами». Вот, слыхали слово: «логика»! Да ещё и лингвистическая... А я ж гуманитарий.
— А английский чего?
— У-у-у... А там вообще, Тамара Фёдоровна, тёмный лес для меня. Английский, в Интернете написано, язык аналитический, а куда уж мне до анализов-то? Я ж гуманитарий.
Стул, ворчливо поскрипывающий под натиском вертлявого тела Забубенько, так и норовил вот-вот сломаться. Смотря в одну точку, где-то между журналом и своим внутренним пространством, Тамара Фёдоровна нервно теребила уголок странички.
—Эх, Забубенько, Забубенько, горе ты моё луковое. Скажи мне хоть,— взяв школьника за подбородок, она поворачивает его лицо к себе,— но по литературе-то у тебя троечка почему?
—Это же очевидно! — Забубенько сделал наивно-непонимающие глаза.— Вы хотя бы, нет, ну вы знаете, да, вы видели, вы, конечно, видели...— перебирал горе-ученик, думая, что б ему ещё такого ляпнуть.— Вы видели, как дети... дети... стихи наизусть читают?
Растянулось мгновение молчания.
— И что в этом такого?
— Что такого? Так это ж, это ж надо, это надо, чтобы, чтобы прям... Когда вот ты стишок, значит, рассказываешь, нужно так уметь... так уметь... встать возле доски, чтоб весь диапазон класса был как на ладони. Тут нужно, чтоб каждый видел тебя, чтобы и ты мог уловить малейшее движение со стороны присутствующих. Оптика тут нужна, требуется измерить ширину и длину класса. А потом, для лучшей акустики, нужно подобрать силу собственного голоса, чтобы сочеталось всё с акустическими параметрами помещения. Да ещё и чтоб учителю было видно и слышно лучше всех...
Внезапно, взглянув на висевшие рядом настенные часы, я обнаружил, что осталось пять минут до конца свободного урока, и, нырнув в учебник, оставил товарища Забубенько с Тамарой Фёдоровной наедине. Куда уж мне до них! Как-никак я ж гуманитарий...
Красноярский литературный лицей, 10 класс
Кабинет химии. На стене висит новая интерактивная доска, с которой ученики терпеливо переписывают уравнения. Это не просто учебное пособие, а настоящая гордость класса — ради неё даже пришлось выбросить обычную меловую доску. О прогресс, хвала тебе!
Однако школьники отчего-то не чувствуют гордости за родную школу, совершившую столь великолепную покупку, и кабинет химии в частности. У них своя забота: вот-вот кому-нибудь из них придётся выйти к чуду прогресса и описать на нём реакции ионного обмена между бромидом калия и нитритом... вернее, нитратом... ах, разве это важно? Лишь бы не спросили, лишь бы не спросили!
Брови учительницы угрожающе нахмуриваются: она обнаруживает, что школьник за задней партой с недостаточным усердием соединяет бром и азот. Крик её рикошетит от всех стен кабинета и прицельно вонзается в уши отвлёкшегося ученика:
— Мухин! К доске! И дневник мне на стол!
Ученик поспешно вскакивает и с ужасом подползает к электронному чудовищу, светящемуся чёрными символами химических реакций. Кажется, если бы они были на марсианском языке — и то было бы понятней.
Мухин берёт в руки сенсор, заносит его над доской... и она мгновенно отключается.
— Что за...— учительница удивлённо обозревает погрузившийся в темноту класс и погасшую доску.— Ах, вот жалость, электричество отключили, а старой-то доски у нас нет... Ладно, садись, Миша.
Ручка-сенсор ещё не успевает упасть на стол, а ученик Мухин уже сидит на своём месте, тяжело дыша и мысленно благодаря все существующие на свете силы Фортуны. Но... не проходит и минуты, как свет зажигается снова.
— Вот и прекрасно,— с белозубой улыбкой объявляет учительница, включая интерактивную доску.— А теперь Мухин продолжит свою работу. Миша, вставай.
Разочарованно отзывая свою благодарность от переменчивой госпожи Фортуны, Мухин с видом приговорённого идёт к гильотине... то есть к электронной доске. Но не успевает он дойти и до середины класса, как свет выключается снова.
— Вот ведь гады электрики: не могли, что ли, работать во внеурочное время?..— бормочет учительница и со вздохом отсылает Мухина обратно.
Класс, давно забросивший свои уравнения, с увлечением наблюдает за странствиями Мухина, сопровождая каждый его круг всё нарастающим хохотом. Наконец, после десяти минут полной темноты, свет всё же включается. Учительница считает до тридцати — перебоев в электричестве как не бывало.
— Ну, Мухин,— весело объявляет она,— пора! Быстро к доске, а не то пару поставлю!
Но едва Мухин, в глазах класса уже приобретший славу супермена, встаёт из-за парты, напряжённую атмосферу кабинета вдруг взрывает звонок.
Мухин хватает портфель, кидает туда тетрадку и — кхм — мухой вылетает из класса, не дожидаясь даже объявления домашнего задания.
— Стой! Миша, ты куда? А как же... Передайте ему,— учительница пожимает плечами и вручает однокласснику Мухина дневник.
...А что Мухин? Да ничего. Он даже не смог внятно объяснить родителям, почему в его дневнике напротив строчки «Химия» написано красной ручкой: «Паранормальные способности — 5/5. Родители, срочно отвезите своего сына на телевидение!»